У этой книги Стругацких очень интересная судьба, воистину – хромая. Одна ее часть – «Гадкие лебеди» была написана в 1967 году. А впервые ее опубликовали лет через 20 после написания, — уже при Горбачеве. Хотя, наверное, в самиздате ее прочитал даже ленивый. Вторую же часть, собственно «Хромую судьбу», они написали, собственно в то время, когда и происходит ее действие в «апофигей застоя» начала 80-х. Я прочел ее впервые году в 89 или 90 в журнале, кажется, «Аврора» и тогда она была написана от лица автора отнюдь не «Гадких лебедей», а вовсе даже «Града обреченного» — книги гораздо более эпической, целиком в «Хромую судьбу» никак не впихиваемую и представленную там коротенькими цитатами.

Как бы там ни было ОНИ — попытались… Попытались совместить «Хромую судьбу» с «Гадкими лебедями»

Думаю, Братьям показалось, что обе эти вещи с довольно несчастливой судьбой просто обязаны быть вместе. Кроме того, «повестушечки» по отдельности — выходили довольно маленькими с точки зрения объема печатных листов, на отдельную книгу не тянули и не исключено, что их объединение имело и некую коммерческую цель – сделать с их помощью «матерьял», как говорит один из ведущего дуумвирата героев, более привлекательным для издателя. Тем более что герой этот – Феликс Сорокин — человек в общении с издателями весьма искушенный и все их хитрости прекрасно знает.

Центральными героями книги являются два писателя – автор, советский, вполне себе обласканный властью Феликс Сорокин и созданный им персонаж — Виктор Банев, оказавшейся в жесточайшей опале у некоего «Господина Президента»:

«Лицо господина Президента, тоже не лишенное мужественности и элементов квадратности, к концу исторической встречи напоминало, прямо скажем, между нами, кабанье рыло. Господин Президент изволил взвинтить себя до последней степени, из клыкастой пасти летели брызги, а я достал платок и демонстративно вытер себе щеку, и это был, наверное, самый смелый поступок в моей жизни, если не считать того случая, когда я дрался с тремя танками сразу. Но как я дрался с танками, я не помню, знаю только по рассказам очевидцев, а вот платочек я вынул сознательно и соображал, на что иду… В газетах об этом не писали. В газетах честно и мужественно, с суровой прямотой сообщили, что «беллетрист Банев искренне поблагодарил господина Президента за все замечания и разъяснения, сделанные в ходе беседы»».

Впрочем, Сорокин тоже не может удержаться от оппонирования системе, но делает это традиционным для обласканных советской властью писателей – пишет «в стол» свою Синюю Папку – историю про Виктора Банева.

Оба героя Стругацких оказываются, по сути, в одинаковых тисках повседневности и необычности. Их, с одной стороны, окружает фантастически обрыдший, но такой привычный и комфортный мир – этот мир по-своему хочет их внимания: заседаниями секций в Союзе писателей, попойками в Клубе Литераторов, бургомистрами, представителями спецслужб. С другой стороны – некая неведомая сила в виде странного вида изобретателей «Измерителя писательского мастерства», неведомых могущественных «мокрецов», фантастически талантливых детей. И если сторона первые хотят, по сути, купить наших героев с потрохами, то фантастическая сторона их бытия не желает их видеть своими союзниками.

Как одного:

«Вы нам нужны, Банев. Причем, вы нам нужны такой, какой вы есть. Нам не нужен Банев — наш союзник и наш певец, поэтому не ломайте себе голову, на чьей вы стороне. Будьте на своей стороне, как и полагается всякой творческой личности. Вот все, что нам от вас нужно»

Так и второго.

«Не хотите вы понять, что вижу я сейчас перед собой только лишь потного и нездорового раскрасневшегося человека с вялым ртом и коронарами, сжавшимися до опасного предела, человека пожившего и потрепанного, не слишком умного и совсем не мудрого, отягченного стыдными воспоминаниями и тщательно подавляемым страхом физического исчезновения. Ни сочувствия этот человек не вызывает, ни желания давать ему советы. Да и с какой стати? Поймите, Феликс Александрович, нет мне никакого дела ни до ваших внутренних борений, ни до вашего душевного смятения, ни до вашего, простите меня, самолюбования. Единственное, что меня интересует, это ваша Синяя Папка, чтобы роман ваш был написан и закончен. А как вы это сделаете, какой ценой… – это, право же, мне не интересно…»

И это на самом деле со стороны Стругацких – довольно безжалостно по отношению к самим себе. Писатель-то, оказывается, никому не нужен и не интересен, потрясатели основ, властители умов, персонажи скандальных историй – он всего-то «прибор», как однажды сказал сам о себе Виктор Банев.

Конечно, когда читаешь книгу о писателях, написанную писателями, очень трудно абстрагироваться от впечатления, что это автобиографическая книга. А авторы еще и любезно подсовывают нам всякие намеки, вроде «японизма» Сорокина или описание сюжета повести «Живая вода», которая, в идее сценария, принадлежит перу самих Братьев.

И все же я далек от мысли, что герои хоть как-то автобиографичны – просто Стругацкие очень любят придавать своим героям легкие намеки на собственные черты – тот же Андрей Воронин из «Града обреченного» — звездный астроном. Да и в, наверное, самой знаменитой ИХ вещи – «Суете вокруг дивана», мечтая о еде, Александр Привалов пытается отвлечь себя воспоминаниями о расчетах уравнений звездной статистики.

Но основной мой аргумент в пользу полной вымышленности героев лежит в несколько парадоксальной области: как мне кажется, Братья испытывают столь глубокую, что ли, нежность к своим героям, что это просто не могут быть они сами, если, конечно, авторы не законченные нарциссисты.

Эта нежность тем более удивительна, учитывая, что герои более чем далеки от идеала. Каждый по-своему, но оба одинаково сомнительны, как носители общечеловеческих ценностей. Они оба уже давно не очень счастливы от того, что занимаются своим ремеслом, но ничего другого делать не могут. Их личная жизнь не задалась, друзья, по большему счету, раздражают. Можно сколько угодно спорить, как соотносятся Братья с Сорокиным и Баневым, но что уж то, что Сорокин пишет Банева с себя – для меня, лично, очевидно.

Люди, которые не разделяют мой восторг этой книгой, периодически пытаются выяснить у меня, чем же она меня зацепила. Я, как правило, отделываюсь банальностями про одну волну и похожие взгляды на причинно-следственные процессы.

На самом деле меня до глубины души потрясло, что люди, которые занимаются едва ли не самым творческим делом на земле, подходят к этому, оказывается, как к вульгарному ремеслу «для денег». И, чувствуя это противоречие своей жизни, один уходит в загульные запои, другой же пытается внутри этой ракушки безразличия, выращивать жемчужину Синей Папки. Кстати, если уж говорить о персональных аналогиях, то Банев чем-то очень похож на Нормана Мейлера – известного бабника и скандалиста, дравшегося на съемках своего фильма с Денисом Хоппером, а в Вашингтон-сквере схватившегося с каким-то панком, обозвавшим его собаку гомиком. При этом одну из самых блестящих вещей в истории американской литературы «Крутые парни не танцуют» он написал за несколько недель, когда три бывшие и одна действующая жена почти привели его к банкротству.

Я чрезвычайно рекомендую эту книгу тем, кто хочет испытать наслаждение настоящим, выстраданным литературным шедевром.

Как тут не вспомнить Маяковского (цитирую по памяти):

«Я думал, стихи делаются так

Пришел поэт, легко разжал уста

И сразу запел вдохновенный простак

Пожалуйста

А оказывается, прежде чем начнет петься

Долго ходишь, разомлев от брожения

И глухо барахтается в тине сердца

Глупая вобла воображения»

Поверьте мне - «запелось» Стругацким очень даже, несмотря на то, что «глупая вобла» барахталась в их сердце рекордное время…